РАССКАЗ ТРЕТИЙ

 

Пред самым выходом из Иркутска, я пошел еще к духовному отцу, с которым вел беседы, и сказал ему: вот я уже совсем на пути в Ие­русалим, зашел проститься, да поблагодарить за христианскую лю­бовь ко мне, недостойному страннику. Он сказал мне: Бог да благо­словит путь твой. Но что же ты ничего мне не сказал о себе, кто ты и откуда. Много я наслушался от тебя о твоих путешествиях; любо­пытно было бы узнать о твоем происхождении и жизни до странни­чества. - Жизнь моя, с самого происхождения, была все такая же пу­таница... родился я в деревне Орловской губернии. После отца и ма­тери осталось нас двое, я, да старший брат мой. Ему было десять лет, а мне два года - третий. Вот и взял нас дедушка к себе на про­кормление; он был старик зажиточный и честный, держал постоялый двор на большой дороге, и по доброте его много стаивало у него приезжих. Стали мы у него жить; брат мой был резв, и все бегал по деревне, а я больше вертелся около дедушки. По праздникам ходи­ли мы с ним в церковь, а дома он часто читывал Библию, вот эту са­мую, которая у меня. Брат мой вырос и испортился, - приучился пить. Мне было уже семь лет; однажды я лежал с братом моим на печи, и он столкнул меня оттуда, и повредил левую руку. С тех пор и по сие время ею не владею, - вся высохла.

Дедушка, видя, что я к сельским работам буду не способен, начал учить меня грамоте, и как азбуки у нас не было, то он учил меня по сей же Библии, как-то: указывая азы, заставлял складывать слова, да примечать буквы. Так и сам не понимаю, каким образом, твердя за ним, я в продолжение времени научился читать. И наконец, когда дедушка стал худо видеть, то часто меня уже заставлял читать Би­блию, а сам слушал, да поправлял. У нас нередко стаивал земский писарь, который писал прекрасно, я смотрел, и мне нравилось, как он пишет. Вот я и сам по его примеру начал выводить слова, он мне указывал, давал бумаги и чернил и чинил мне перья. Так я и писать научился. Дедушка был сему рад, и наставлял меня так: вот теперь тебе Бог открыл грамоту, будешь человеком, а потому благодари за сие Господа, и чаще молись. Итак, мы ко всем службам ходили в церковь, да и дома очень часто молились; меня заставляли читать: Помилуй мя Боже, а дедушка с бабушкой клали поклоны, или стояли на коленях. Наконец, мне уже стало семнадцать лет, и бабушка умерла. Дедушка стал говорить мне: вот у нас нет хозяйки в дому, а как без бабы? Старший брат твой замотался, я хочу тебя женить. Я отказывался, представляя свое увечье, но дедушка настоял, и меня женили, выбрали девку степенную и добрую, двадцати лет. Прошел год, и дедушка мой сделался при смерти болен. Призвавши меня, начал он прощаться и говорит: вот тебе дом и все наследство, живи по совести, никого не обманывай, да молись больше всего Богу, все от Него. Ни на что не надейся, кроме Бога, ходи в церковь, читай Би­блию, да нас со старухой поминай. Вот тебе и денег тысяча рублей, береги, попусту не трать, но и скуп не будь, нищим и церквам Божи­им подавай.

Так он умер, и я похоронил его. Брату стало завидно, что двор и имение отданы одному мне; он начал на меня злиться, и до того враг в сем помогал ему, что даже намеревался убить меня. Наконец, вот что он сделал ночью, когда мы спали и постояльцев никого не было: подломал чулан, где хранились деньги, вытащил их из сундука, да и зажег чулан. Мы услышали уже тогда, когда вся изба и двор заня­лись огнем, и едва выскочили из окошка, в том только, в чем спали.

Библия лежала у нас под головами, и мы ее выхватили с собой. Смотревши, как горел дом наш, мы между собой говорили: слава Бо­гу! хоть Библия-то уцелела, хоть есть чем утешиться нам в горе. Итак все имущество наше сгорело, и брат от нас ушел без вести. Уже после узнали, когда он начал пьянствовать, да хвалиться, что он деньги унес и двор зажег.

Остались мы наги и босы, совершенные нищие, кое-как в долг по­ставили маленькую хижину, да и стали жить бобылями. Жена моя была рукодельная мастерица: ткать, прясть, шить, брала у людей работу, да день и ночь трудилась, и меня кормила. Я же по безру­кости моей даже и лаптей плесть не мог. Она, бывало ткет или пря­дет, а я сижу около ее, да читаю Библию, и она слушает, да иногда и заплачет. Когда я спрошу: о чем же ты плачешь? Ведь, слава Богу, живем. То она и ответит: то мне умилительно, что в Библии-то очень хорошо написано. Также помнили и дедушкино приказание, - пости­лись часто, каждое утро читали акафист Божией Матери, и на ночь клали по тысяче поклонов, чтобы не искушаться. Итак жили мы спо­койно два года. Но вот что удивительно, что хотя о внутренней мо­литве, творимой в сердце, и понятия мы не имели и никогда не слы­хали, а молились просто только языком, да без толку клали поклоны, как болваны кувыркались, а охота к молитве была, и долгая наруж­ная и без понятия молитва не казалась трудною, но отправлялась с удовольствием. Видно правду мне сказал один учитель, что бывает тайная молитва внутри человека, о которой он и сам не знает, как она сама собою производится неведомо в душе, и возбуждает к мо­лению, кто какое знает и как умеет.

По прошествии двух лет таковой нашей жизни, вдруг жена зане­могла сильною горячкою и, причастившись, в десятый день сконча­лась. Остался я один одинехонек, делать ничего не мог; пришлось ходить по миру, а было совестно просить милостыню; к тому же та­кая напала на меня грусть по жене, что не знал, куда деваться. Как бывало войду в свою хижину, да увижу ее одежду, или какой-нибудь платок, так и взвою, да и упаду без памяти. Итак, не мог я долее пе­реносить тоски моей, живши дома, а потому продал свою хижину за 20 рублей, а какая была одежда моя и женина, всю раздал нищим. Мне дали по калечеству моему вечный увольнительный паспорт, и я немедленно взял свою любезную Библию, да и пошел куда глаза глядят. Вышедши, думал я, куда ж теперь идти? Пойду прежде всего в Киев, поклонюсь угодникам Божиим и попрошу их помощи в скорби моей. Как скоро решился на сие, стало мне легче, и дошел я до Кие­ва с отрадою. С тех пор, вот уже 13 лет, безостановочно странствую по разным местам; обходил много церквей и монастырей, а теперь все уже больше скитаюсь по степям, да по полям. Не знаю, благово­лит ли Господь добраться до святого Иерусалима. Там пора бы, если будет воля Божия, уже и грешные кости похоронить. А сколько тебе от роду лет? тридцать три года... Ну! любезный брат, достиг ты в ме­ру возраста Христова...

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Мне же прилеплятися Богови благо есть, полагати в Господе упование спасения моего.

Справедлива русская пословица: "человек предполагает, а Бог определяет". - Я полагал, что нынешний день буду идти да идти по пути ко святому граду Иерусалиму, а вот вышло иначе; совсем не предвиденный случай оставил меня и еще на три дня в сем же мес­те. И я не утерпел, чтобы не прийти к вам, дабы известить о сем, и принять совет в решимости моей при сем случае, который совсем неожиданно встретился следующим образом.

Распростившись со всеми, я пошел с помощию Божиею в путь мой, и только хотел выйти за заставу, как у ворот последнего дома увидал стоявшего знакомого человека, который некогда был такой же, как и я странник, и которого я года три не видал. Поздоровав­шись, он спросил, куда я иду? Я ответил: хочется, если будет угодно Богу, в старый Иерусалим. Слава Богу! подхватил он; вот есть тебе здесь и хороший попутчик. Бог с тобой и с ним, сказал я, разве ты не знаешь, что, по своеобычному моему нраву, я никогда не хожу с то­варищами, а привык странствовать всегда один? Да выслушай-ка: я знаю, что этот попутчик будет тебе по нраву; как ему с тобой, так и тебе с ним будет хорошо. Вот видишь ли, отец хозяина этого дома, в котором я нанимаюсь работником, идет по обещанию тоже в старый Иерусалим, и тебе с ним будет повадно. Он здешний мещанин; ста­рик добрый и притом совершенно глухой, так что как ни кричи, ничего не может слышать; если о чем его спросишь, то нужно написать ему на бумажке, и тогда ответит; и поэтому он не надоест тебе в пути, ничего говорить с тобою не будет, он и дома-то все больше молчит; а для него ты будешь необходимым в дороге. Сын его дает ему ло­шадь и телегу до Одессы с тем, чтобы там ее продать. Хотя старик­то желает пешком идти, но для его поклажи и некоторых посылок ко гробу Господню пойдет с ним и лошадь; вот и ты свою сумку можешь положить тут же. Теперь подумай, как же можно старого и глухого человека отпустить с лошадью одного, в такой дальний путь? Иска­ли, искали проводника, но все просят очень дорого, да и опасно от­пустить его с неизвестным человеком, ибо при нем есть и деньги и вещи. Согласись, брат, право будет хорошо; решись во славу Божию и для любви к ближнему. А я хозяев-то о тебе заверю, и они неска­занно будут сему рады; они люди добрые и меня очень любят; вот уже я нанимаюсь у них два года. Поговоривши так у ворот, он привел меня в дом к хозяину, и я увидев, что должно быть семейство чест­ное, согласился на их предложение. Вот теперь и расположились мы на третий день праздника Рождества Христова, если благословит Бог, отслушавши божественную литургию, отправиться в путь.

Вот какие нечаянные случаи встречаются на пути жизни! А все Бог и Его святое провидение правят делами и намерениями нашими, как и написано: и еже хотети и еже деяти Божие есть. Обрадо­ванный такою встречею и живо заинтересованный прежними поучи­тельными беседами странника, я решился воспользоваться его трехдневною отсрочкою, чтобы расспросить по возможности и о дру­гих примечательных случаях, которые должны встретиться ему в долгие многолетия странствования его по разным местам нашей обширной России. - Всего не расскажешь, - начал он, - да многое уже вышло и из памяти, ибо я старался в особенности помнить только то, что руководствовало и возбуждало ленивую душу мою к молитве, а все прочее редко вспоминал, или лучше сказать - старался забывать прошедшее, по наставлению св. Апостола Павла, который сказал: стремлюсь к почести вышнего звания, задняя забывая, в предняя же простираяся. Да и покойный блаженный мой старец говаривал, что препятствия сердечной молитве нападают с двух сторон, с шуи­ей и десной, то-есть, если враг не успеет отвратить от молитвы су­етными помыслами и греховными замыслами, то возобновляет в памяти поучительные воспоминания или внушает прекрасные мыс­ли, чтобы только хоть чем-нибудь отвлечь от молитвы, ему не тер­пимой. И это называется десное крадение, при коем душа, презрев беседу с Богом, обращается к удовольственной беседе сама с со­бою, или с тварями. А потому и учил меня, чтобы во время молитвы не принимать и самой прекрасной духовной мысли, да и по прошест­вии дня, если случится увидеть, что время проведено более в нази­дательном размышлении и беседе, нежели в существенной безвид­ной молитве сердца, то и сие почитать неумеренностью, или коры­столюбивою духовною жадностию, в особенности для новоначаль­ных, коим необходимо, чтобы время, проводимое в молитве, пре­имущественно превозмогало большим количеством пред тем време­нем, которое провождалось в занятии прочими делами благочестия. Но нельзя же и всего забыть. Иное, само собой, так глубоко вреза­лось в памяти, что и долго не воспоминавши об нем, живо памятно, как напримеру одно благочестивое семейство, у которого Бог удо­стоил меня пробыть несколько дней по нижеследующему случаю.

Во время странствования моего по Тобольской губернии случи­лось мне проходить чрез какой-то уездный город. Сухарей остава­лось у меня очень мало, а потому я и вошел в один дом, чтобы вы­просить хлеба на дорогу. Хозяин сказал мне: слава Богу, ты пришел ко времю, только что сей час жена моя вынула хлебы из печи, вот тебе теплая коврига, молись за нас Богу. Я, поблагодаривши, стал укладывать хлеб в сумку, а хозяйка, увидя, сказала: какой мешок-то худой, весь истерся, я переменю тебе, и дала мне хороший, твердый мешок. От души поблагодарив их, я пошел далее. На выходе, в ме­лочной лавочке попросил немного соли, и лавочник насыпал мне не­большой мешочек. Радовался я духом и благодарил Бога, что Он указывает мне недостойному таковых добрых людей. Вот, думал я, теперь на неделю без заботы о пище, буду спать и доволен. Благо­слови душе моя Господа!

Отошедши от сего города верст пять, увидел я на самой дороге небогатое село и небогатую деревянную церковь, но хорошо укра­шенную снаружи и расписанную. Проходя мимо, я пожелал воздать поклонение храму Божию, и вошедши на паперть церковную, помо­лился. Сбоку церкви на лужке играли двое каких-то малюток лет по пяти или шести. Я подумал, что это поповы дети, хотя они и были очень хорошо наряжены. Итак, помолившись, пошел далее. Не успел отойти шагов десять от церкви, как я услышал за собою крик: ни­щенькой! нищенькой! постой! Это кричали и бежали ко мне виденные мною малютки - мальчик и девочка; я остановился, а они, подбежав, схватили меня за руку: пойдем к маменьке, она нищих любит. Я не нищий, говорю им, а прохожий человек. А как же у тебя мешок? Это мой дорожный хлеб. Нет, пойдем непременно, маменька даст тебе денег на дорогу. Да где же ваша маменька, спросил я. Вон за церко­вью, за этой рощицей.

Они повели меня в прекрасный сад, посредине коего я увидел большой господский дом; мы вошли в самые палаты, какая там чис­тота и убранство! Вот и выбежала к нам барыня. Милости прошу! милости прошу! откуда тебя Бог послал к нам? садись, садись, лю­безный! Сама сняла с меня сумку, положила на стол, а меня посади­ла на премягкий стул; не хочешь ли покушать? или чайку? и нет ли каких нужд у тебя? Всенижайше благодарю вас, отвечал я, кушанья у меня целый мешок, я чаю хотя и пью, но по нашему мужицкому быту привычки к нему не имею, усердие ваше и ласковое обхождение до­роже для меня угощения, буду молить Бога, чтобы Он благословил вас за такое евангельское страннолюбие. Говоря это, я почувствовал сильное возбуждение к возвращению внутрь. Молитва закипела в сердце и мне потребно стало успокоение и безмолвие, дабы дать простор сему самовозникшему пламени молитвы, чтобы скрыть от людей наружные молитвенные признаки, как-то: слезы, воздыхания и необыкновенные движения лица и уст.

А потому я встал, да и говорю: прошу прощения, матушка, мне пора идти; да будет Господь Иисус Христос с вами, и с любезными вашими деточками. Ах, нет! Боже тебя сохрани уходить, не пущу те­бя. Вот к вечеру муж мой приедет из города, он там служит по выбо­рам судьею в уездном суде. Как он обрадуется, увидевши тебя! Он каждого странника почитает за посланника Божия. А если ты уйдешь, то он очень опечалится, не увидевши тебя: к тому же завтра воскре­сенье, ты помолишься с нами у обедни, и чем Бог послал, отку­шаешь вместе; у нас каждый праздник бывает гостей до тридцати нищих Христовых братий. Да что же ты ничего и не сказал мне про себя, откуда ты и куда шествуешь! Поговори со мною, я люблю слу­шать духовные беседы людей богоугодных.

Дети, дети! возьмите сумочку странника и отнесите в образную комнату, там он будет ночевать. Слушая сии слова ее, я удивлялся, да и подумал: с человеком ли я беседую, или какое мне привидение?

Итак я остался дожидаться барина. Рассказал вкратце мое путе­шествие, и что иду в Иркутск. Вот и кстати, сказала барыня, ты не­пременно пойдешь чрез Тобольск, а у меня там родная мать мона­хиней в женском монастыре, теперь же и схимница; мы дадим тебе письмо, она тебя примет. К ней многие приходят за духовными сове­тами; да вот также кстати отнесешь ей книжку Иоанна Лествичника, которую мы выписали для нее из Москвы, по ее приказанию. Как все это будет хорошо! Наконец, время приблизилось к обеду, и мы сели за стол. Пришли еще четыре барыни и стали с нами кушать. Окон­чивши первое кушанье, одна из пришедших барынь встала, сделала поклон к образу, а потом поклонилась нам, пошла и принесла другое кушанье и опять села; потом другая барыня так же пошла за третьим кушаньем. Я, видевши это, стал говорить хозяйке: осмелюсь, матуш­ка, спросить, эти барыни-то родня вам, что ли? Да, они мне сестры: это кухарка, это кучерова жена, это ключница, а это моя горничная, и все замужние, у меня во всем доме нет ни одной девушки. Слыша и видя сие, я еще в большее приходил удивление, благодарил Бога, указавшего мне таких богоугодных людей, и ощущал сильное дей­ствие молитвы в сердце; а потому, чтобы поскорее уединиться и не мешать молитве, вставши из-за стола, я сказал барыне: вам нужно отдохнуть после обеда, а я, по привычке моей к ходьбе, пойду погу­лять по саду, Нет, я не отдыхаю, сказала барыня; и я пойду с тобою в сад, а ты мне расскажешь что нибудь поучительное. А если тебе идти одному, то дети не дадут тебе покоя; они, как скоро тебя уви­дят, то не отойдут от тебя ни на минуту, так они любят нищих Хрис­товых братий и странников.

Нечего мне было делать, и мы пошли. Вошедши в сад чтобы удобнее мне было сохранять безмолвие и не говорить, я поклонился барыне в ноги, да и сказал: прошу вас, матушка, во имя Божие ска­жите мне, давно ли вы провождаете такую богоугодную жизнь и ка­ким образом достигли сего благочестия? Пожалуй, я тебе все рас­скажу. Вот видишь, мать моя правнучка святителя Иоасафа, которо­го мощи на вскрытии почивают в Белгороде. У нас был большой дом в городе, флигель коего нанимал небогатый дворянин. Наконец, он умер, а жена его осталась беременною, родила, и сама умерла пос­ле родов. Рожденный остался круглым бедным сиротою; моя ма­менька из жалости взяла его к себе на воспитание, чрез год роди­лась и я. Мы вместе росли и вместе учились у одних учителей и учи­тельниц, и так свыклись, как будто родные брат с сестрой. По неко­тором времени скончался и мой родитель, а матушка, оставя город­скую жизнь, переехала с нами вот в это свое село на житье. Когда мы пришли в возраст, маменька выдала меня за своего воспитанни­ка, отдала нам это свое село, а сама, построив себе келью, опреде­лилась в монастырь. Давши нам свое родительское благословение, она сделала нам такое завещание, чтобы мы жили по-христиански, молились усердно Богу и более всего старались исполнять главней­шую заповедь Божию, т.е., любовь к ближним, питали и помогали нищим Христовым братиям, в простоте и смирении, детей воспиты­вали в страхе Божием и с рабами обходились как с братьями. Вот так мы и живем здесь уединенно уже десять лет, стараясь сколько возможно исполнять завещание нашей матушки. У нас есть и нище­приемница, в которой и теперь живут более десяти человек увечных и больных; пожалуй, завтра сходим к ним.

По окончании сего рассказа, я спросил: где же та книжка Иоанна Лествичника, которую вы желаете отослать к вашей родительнице? Пойдем в комнату, я найду ее тебе. Только что мы уселись читать, приехал и барин. Увидевши меня, он любезно меня обнял, и мы братски, по христиански расцеловались, повел в свою комнату, да и говорит: пойдем, любезнейший брат, в мой кабинет, благослови мою келью. Я думаю, что она (указал на барыню) тебе надоела. Она как увидит странника или странницу, или какого больного, то рада и день и ночь не отходить от них; во всем ее роде исстари такое обыкнове­ние. Мы вошли в кабинет, Какое множество книг, прекрасные иконы, животворящий крест во весь рост и при нем поставлено Евангелие; я помолился, да и говорю: у вас, батюшка, здесь рай Божий. Вот сам Господь Иисус Христос, Пречистая Его Матерь и святые Его угодни­ки, а это (указывая книги) их божественные, живые и неумолкаемые слова и наставления; я думаю, вы часто наслаждаетесь небесною беседою с ними. Да, признаюсь, ответил барин, я охотник читать. Ка­кие же у вас здесь книги, спросил я. У меня много и духовных, отве­тил барин; вот целый годовой круг четь-миней, сочинения Иоанна Златоустого, Василия Великого, много богословских и философских, а также много и проповедей новейших знаменитых проповедников. Библиотека моя стоит мне тысяч пять рублей.

Нет ли у вас, спросил я, какого либо писателя о молитве? Я очень люблю о молитве читать. Есть самая новейшая книжка о молитве, сочинение одного петербургского священника. Барин достал толко­вание молитвы Господней: Отче наш и мы с удовольствием начали ее. Немного погодя пришла к нам и барыня, принесла чаю, а малют­ки притащили целое лукошко, все серебряное, каких-то сухих, словно пирожков, каковых я и от роду не кушивал. Барин взял у меня книжку, подал барыне, да и говорит: вот мы ее заставим читать, она пре­красно читает, а сами подкрепимся. Барыня начала читать, а мы стали слушать. Я, слушая чтение, внимал и производившейся мо­литве внутрь моего сердца; что дальше шло чтение, то молитва раз­вивалась более, и меня услаждала. Вдруг я увидел, что быстро про­мелькнул кто-то пред глазами моими, словно по воздуху, как будто мой покойный старец. Я встрепенулся, но чтобы скрыть это, сказал, простите, вздремнул маленько. Тут я почувствовал, что как бы дух старца проник мой дух, или засветил его, я ощутил какой-то свет в разуме и множество мыслей о молитве. Только что перекрестился и хотел отогнать сии мысли, барыня прочла всю книжку, барин спра­шивает: понравилось ли мне это сочинение? - и началась у нас бе­седа. - Очень нравится, ответил я, да и молитва Господня "Отче наш" есть выше и драгоценнее всех написанных молитв, какие мы, христиане, имеем; ибо ее преподает сам Господь Иисус Христос, и прочтенное толкование оной очень хорошо, только все направлено большею частию к деятельности христианской, а мне случилось чи­тывать у св. отцов и умозрительное, таинственное изъяснение оной.

У каких же отцов ты это читал? Да вот, например, у Максима Ис­поведника, да в Добротолюбии у Петра Дамаскина. Пожалуйста, не припомнишь ли что, скажи нам! Извольте. Начало молитвы: "Отче наш, иже еси на небесех"; в прочтенной книжке толкуется, что под сими словами должно разуметь внушение братской любви к ближ­ним, как детям единого отца. Это очень справедливо, но у св. отцов и еще далее и духовнее сие разъясняется, именно - они говорят, что в сем изречении должно возводить ум на небо, к небесному Отцу, и воспоминать обязанность нашу ежеминутно поставлять себя в при­сутствие Божие и ходить пред Богом. Слова: да святится имя Твое, объясняет книжка тщанием, дабы не произносить имя Божие без благоговения, или в несправедливой клятве, словом, чтобы святое имя Божие произносить свято и не употреблять его всуе; а таин­ственные толкователи видят здесь прямое прошение о внутренней сердечной молитве, т.е. чтобы святейшее имя Божие напечатлева­лось внутрь сердца и самодействующей молитвою святилось и освящало все чувства и силы душевные. Слова: да приидет царст­вие твое таинственные толковники изъясняют так: да приидет в сердца наши внутренний мир, спокойствие и радость духовная. В книжке толкуется, что под словами: хлеб наш насущный даждь нам днесь должно разуметь прошение о потребностях необходимых для телесной жизни, не излишних, но токмо нужных и для помощи ближ­ним достаточных. А Максим исповедник, под именем насущного хлеба, разумеет питание души хлебом небесным, т.е. Словом Божи­им, и соединение души с Богом, богомыслием и непрестанною внут­реннею молитвою сердца.

Ах! это великое дело и почти невозможное для жителей мира, чтобы достигнуть внутренней молитвы, воскликнул барин; хотя бы и наружную-то помог Господь отправлять без лености. Не думайте, батюшка, так. Если бы сие было невозможно и непреодолимо труд­но, то Бог не заповедал бы сего всем. Сила его совершается и в не­мощи, а опытные св. отцы предлагают к сему способы, облегчающие путь к достижению сердечной молитвы. Конечно, для отшельников мира они указывают средства особенные и высшие, но и для мирян также предписывают удобные же и верно ведущие средства к до­стижению внутренней молитвы. Нигде мне не случалось читать о сем подробно, сказал барин. Извольте, если угодно, я прочту вам в книге Добротолюбия. Я принес мое Добротолюбие, отыскал статью Петра Дамаскина в 3 части на листе 48, и начал читать следующее: "должно научиться призыванию имени Божия более, нежели дыха­нию, во всяком времени и месте и деле. Апостол говорит: непре­станно молитеся , т.е. он учит, чтобы иметь памятование о Боге во всякое время, на каждом месте, и при всякой вещи. Если ты что­нибудь делаешь, должен иметь в памяти Творца вещей; если ви­дишь свет, помни Даровавшего тебе оный; если видишь небо, зем­лю, море и все находящееся в них, удивляйся и прославляй Соз­давшего оные, если надеваешь на себя одежду, вспомни чей это дар, и благодари Промышляющего о твоей жизни. Кратко сказать, всякое движение да будет тебе причиною к памятованию и прослав­лению Бога, и вот ты непрестанно молишься, от сего всегда будет радоваться душа твоя". Вот извольте видеть, как сей способ к непре­станной молитве удобен, легок и доступен для каждого, кто только имеет сколько-нибудь человеческих чувств.

Это им чрезвычайно понравилось. Барин с восхищением обнял меня, благодарил, посмотрел мое Добротолюбие, да и говорит: не­пременно куплю себе такую книгу; я ее скоро достану из Петербурга; а сейчас, для памяти, я спишу эту статейку, которую ты прочел, - сказывай мне. И тут-же он скоро, прекрасно переписал ее. Потом он воскликнул: Боже мой! ведь у меня есть и икона св. Дамаскина (это вероятно была икона Иоанна Дамаскина). Он взял рамку, вставил под стекло написанный лист, да и повесил под иконою, сказав: вот живое слово угодника Божия под его изображением будет часто на­поминать мне, чтобы исполнять сей спасительный совет в его дея­тельности.

После сего мы пошли ужинать. За столом по прежнему сидели с нами все люди - мужчины и женщины. Какое было благоговейное молчание и тишина во время стола! Поужинавши мы все, люди и де­ти, долго молились. Меня заставили читать акафист Иисусу Слад­чайшему.

По окончании служители их пошли на покой, и мы втроем оста­лись в комнате. Вот барыня принесла мне белую рубашку и чулки - я поклонился в ноги, да и говорю: не возьму я матушка чулок, я их от роду не нашивал, мы привыкли всегда ходить в онучах. Она побежа­ла опять и принесла свой старый кафтан, тонкого желтого сукна, да и разрезала на две онучи, а барин, сказавши: вот у него бедного и опорочки то почти развалились, принес новые свои башмаки, боль­шие, которые он сверху сапогов надевает, потом и говорит мне: поди вон в ту комнату, там никого нет, да перемени с себя белье. Я по­шел, переоделся и опять вышел к ним. Они посадили меня на стул, и начали обувать, барин стал обертывать онучами мне ноги, а барыня начала надевать башмаки. Я сперва не стал было даваться, но они приказали мне сидеть и говорили: сиди и молчи. Христос умывал но­ги ученикам. Мне нечего было делать, и я начал плакать, заплакали и они.

После сего барыня осталась в покоях ночевать с детьми, а мы с барином пошли в сад в беседку. Долго нам не спалось, мы лежали, да и поговаривали с барином. Вот он и начал приступать ко мне: скажи Бога ради, по самой истине и по совести, кто ты такой? Ты, должно быть, из хорошего рода, и только напускаешь на себя юрод­ство. Ты читаешь и пишешь хорошо, и правильно говоришь и рас­суждаешь; этого не может быть в мужицком воспитании. Я по сущей правде и чистосердечно рассказывал, как вам так и вашей барыне, мое происхождение и никогда не думал лгать или обманывать вас. Да и для чего мне это? А что я говорю, то говорю не свое, а слышан­ное от покойного богомудрого старца моего, да вычитанное со вни­манием в святых отцах; более же всего дает свет моему невежеству внутренняя молитва, которую не сам я приобрел, а милость Божия, да старческое учение поселили ее в мое сердце. Ведь это возможно каждому человеку; стоит только побезмолвнее углубиться в свое сердце, да побольше призывать просвещающее имя Иисуса Христа, то сейчас же каждый почувствует внутренний свет, и ему будет все понятно, даже и некоторые тайны царствия Божия он увидит в свете сем. Да уже и это глубокая просветительная тайна, когда человек уз­нает сию способность самоуглубляться, видеть себя внутри, на­слаждаться самосознанием, умиляться и сладостно плакать о своем падении и испорченной воле. Благоразумно рассуждать и говорить с людьми дело не очень трудное и возможное, ибо ум и сердце про­изошли прежде, нежели ученость и премудрость человеческая. Коли есть ум, то можно его обработать, наукою ли, или опытностию; а ес­ли нет разума, то никакое воспитание не поможет. В том то и дело, что мы далеки от самих себя, да и мало желаем, чтобы приблизить­ся к себе, а все убегаем, чтобы не встретиться самим с собою и про­мениваем истину на безделушки, да и думаем: рад бы заняться ду­ховным делом, или молитвою, да некогда, хлопоты и заботы о жизни не дают времени к сему занятию. А что важнее и нужнее - спаси­тельная вечная жизнь души, или скоропреходящая жизнь тела, о ко­тором мы так много стараемся? Вот это то, что я сказал, и приводит людей или к благоразумию, или к глупости.

Прости меня, любезный брат, я спросил тебя не из одного токмо любопытства, но из добродушия и христианского участия в тебе, да еще и потому, что года два тому назад, я видел пример, из которого составился вопрос мой и к тебе. Вот видишь, пришел к нам один ни­щий с паспортом отставного солдата, старый, дряхлый, и так беден, что почти и наг и бос, говорил мало и так просто, как бы степной му­жик. Мы взяли его в нищеприемницу; дней чрез пять он сильно за­хворал, а потому мы и перенесли его вот в эту беседку, успокоили и начали сами с женою ходить за ним и лечить его. Наконец, он стал уже видимо приближаться к смерти; мы приготовили его, позвавши нашего священника его исповедать, приобщить и особоровать. На­кануне своей смерти он встал, потребовал у меня лист бумаги и пе­ро, попросил, чтобы я запер двери и никого бы не впускал, покуда напишет он завещание сыну своему, которое и просил переслать после смерти его в Петербург по адресу. Изумился я, когда увидел, как он писал не только прекрасным, самым образованным почерком, но и сочинение его было превосходно, правильно и очень нежно. Вот я завтра прочту тебе это его завещание; я имею у себя с него копию.

Все это привело меня в удивление, и возбудило любопытство спросить его о его происхождении и жизни. Он, обязав меня клятвою не открывать сего никому прежде его смерти, во славу Божию рас­сказал мне свою жизнь. Я был князь, имевший очень богатое состоя­ние и провождавший самую пышную, роскошную и рассеянную жизнь. Жена моя умерла, и я жил с сыном моим, счастливо слу­жившим капитаном в гвардии. Однажды, собираясь ехать на бал к одной важной персоне, я был сильно рассержен моим камердине­ром; не перетерпевши своего азарта, я жестоко ударил его в голову и приказал сослать его в деревню. Это было вечером, а на другой день утром камердинер умер от воспаления в голове. Но это с рук сошло, и я, пожалевши о моей неосторожности, вскоре и забыл об этом. Вот проходит шесть недель и оный умерший камердинер на­чал являться мне, прежде во сне; каждую ночь беспокоил и укорял меня, непрестанно повторяя: бессовестный, ты мой убийца! Потом я начал видеть его и наяву, в бодрствовании. Чем дальше, тем чаще он начал мне являться, а потом почти непрестанно меня беспокоил. Наконец, вместе с ним я начал видеть и других умерших мужчин, ко­их я жестоко оскорблял, и женщин, коих соблазнил. Все они беспре­рывно укоряли меня и не давали мне покоя до того, что я не мог ни спать, ни есть, ни чем-либо заниматься; совершенно истощился в силах, и кожа моя прильнула к костям моим. Все старание искусных врачей нисколько не помогало. Я поехал лечиться в чужие края, но пролечась там полгода, нисколько не получил облегчения и мучи­тельные видения все жестоко умножались. Меня привезли оттуда едва живого; и я испытывал в полной мере ужасы адских мучений души, прежде еще отделения ее от тела. Тогда я уверился, что есть ад и узнал, что значит он.

Будучи в таком мучительном состоянии, я сознал мои беззакония, раскаялся, исповедался, дал свободу всем при мне служившим лю­дям, и заклял себя на всю жизнь мучить себя всякими трудами и со­крыться в нищенском образе, дабы за беззакония мои быть послед­нейшим служителем людей самого низкого класса. Лишь только с твердостию я на сие решился, тут же и кончились беспокоившие ме­ня видения. Я чувствовал такую отраду и сладость от примирения с Богом, что не могу вполне сего изобразить. Вот здесь я также опытно узнал, что значит рай, и каким образом разверзается царствие Бо­жие внутри сердец наших. Вскоре я совершенно выздоровел, ис­полнил мои намерения и с паспортом отставного солдата тайно ушел из моей родины. И вот уже 15 лет. как я скитаюсь по всей Сибири. Иногда нанимался у мужиков в посильные работы, иногда Христовым именем прокармливал себя. Ах! при всех сих лишениях какое я вкушал блаженство, счастие и спокойствие совести! Это вполне может чувствовать только тот, кто из мучительного ада, ми­лосердием Ходатая переведен в рай Божий. Рассказавши сие, он вручил мне свое завещание для отправки к его сыну и на другой день скончался. Да вот и списочек с его завещания у меня теперь в сумке, положен в моей Библии. Если угодно вам прочесть, то я сей­час его достану. Вот извольте!

Я развернул и прочитал: Во имя Бога в Троице прославляемого. Отца и Сына и Святого Духа.

Любезнейший сын мой!

Уже 15 лет, как ты не видишь твоего отца, но он в безызвестности своей, изредка уведомляясь о тебе, питал к тебе отеческую любовь, которая заставляет послать к тебе и предсмертные строки сии, да будут они тебе уроком в жизни.

Тебе известно, как я страдал за мою неосторожность и невнима­тельную жизнь, но ты не знаешь, как я блаженствовал в безыз­вестном моем странничестве, наслаждаясь плодами покаяния.

Я спокойно умираю у моего доброго и вместе у твоего благодете­ля, ибо благодеяния, излитые на отца, должны касаться чувстви­тельного сына. Воздай ему благодарность мою, чем можешь.

Оставляя тебе мое родительское благословение, заклинаю тебя помнить Бога, хранить совесть, быть осторожным, добрым и рассу­дительным, обращаться с подчиненными людьми как можно благо­склоннее и любезнее, не презирать нищих и странных, помня, что и умирающий отец твой в нищенстве и странничестве токмо обрел спокойствие и мир мучившейся душе своей.

Призывая на тебя благодать Божию, я спокойно закрываю глаза мои во уповании жизни вечной, по милосердию Ходатая человеков Иисуса Христа.

Отец твой....

Так мы с добрым барином лежали, да и поговаривали. Вот и я спросил его: думаю, батюшка, вам не без хлопот и не без беспо­койства с странноприемницей? Ведь также много нашей братии странников ходят от нечего делать, или по лености к делу, да и ша­лят на дороге, как мне случалось видеть. Не много таких случаев было, все больше попадали истинные странники, ответил барин. Да мы еще более ласкаем и удерживаем у себя пожить таких шалунов. Они, поживши между добрыми нашими нищими, Христовыми бра­тиями, часто исправляются и выходят из нищеприемницы смирен­ными и кроткими людьми. Вот недавно был сему пример. Один здешний городской мещанин до того развратился, что решительно все гоняли его палками от своих ворот, и никто ему не давал даже и куска хлеба. Он был пьяный, буйный и драчливый человек, да еще и воровал. В таком виде и голодный пришел он к нам; просил хлеба и вина, до коего он был чрезвычайный охотник. Мы, ласково принявши его, сказали: живи у нас, мы будем давать тебе вина сколько хочешь, но только с тем уговором, чтобы ты, напившись, сейчас ложился спать, если же хотя мало забунтуешь и заколобродишь, то не только прогоним тебя и никогда не примем, но даже я сделаю отношение исправнику или городничему, чтоб сослать тебя на поселение, как подозрительного бродягу. Согласившись на сие, он у нас остался. С неделю, или более, действительно пил много, сколько хотел, но всегда по обещанию своему и по приверженности к вину (чтоб его не лишиться) ложился спать, или выходил на огород, лежал там и мол­чал. Когда он отрезвлялся, братья нищеприемницы уговаривали его и давали совет, чтобы воздерживаться, хотя сначала понемногу. Итак, он постепенно стал пить меньше и, наконец, месяца чрез три сделался воздержным человеком и теперь где-то нанимается, и не ест втуне чужой хлеб. Вот третьего дня он приходил ко мне с благо­дарностию. Какая мудрость, по руководству любви совершаемая! подумал я, да и воскликнул: благословен Бог, являющий милость свою в ограде ограждения вашего!

После сих бесед мы с барином, соснувши с час или с полтора, услышали благовест к заутрени, собрались и пошли, и только что вошли в церковь, а уже барыня давно тут и есть и со своими деточ­ками. Отслушали утреню; а после нее началась вскоре и божествен­ная литургия. Мы с барином, да с одним малюткою стали в алтаре, а барыня с малюткою барышней у алтарного окна, чтобы видеть воз­ношение Св. даров. Боже мой! Как они молились на коленях и зали­вались радостными слезами! Какие просветленные сделались у них лица, так что и я на них глядя досыта наплакался.

По окончании службы господа, священник, слуги и все нищие по­шли вместе к обеденному столу, а нищих-то было человек до соро­ка; тут и увечные, и с больными лицами, и ребята. Все сели за один стол. Какая была тишина и молчание! Я, принявши дерзновение, ле­гонько сказал барину: в обителях читают жития святых во время трапезы; вот бы так и вам, а у вас есть круг четьи-миней. Барин, об­ратившись к барыне, говорит: в самом деле, Маша, заведем-ка такой порядок. Это будет преназидательно. Вот в первый обед буду читать я, потом ты, а там батюшка, а в последствии братья, по очереди, кто умеет. Священник, кушая, стал говорить: слушать я люблю, а уж чи­тать покорный слуга, у меня нисколько нет свободного времени. Как прибежишь домой, то не знаешь, как поворачиваться все хлопоты, да заботы; и то надо, и другое надо; ребят куча, да и скота вволю, Целый день в суете, уж не до читания, или поучения. Что и в семи­нарии-то выучил, так и то давно уже забыл. Услышавши это, я со­дрогнулся, а барыня, сидя возле меня, как схватит меня за руку, да и начала говорить: батюшка это говорит по смирению, он всегда так себя унижает, а он предобрейший и богоугодной жизни; вот уже 20 лет вдовствует и воспитывает целую семью внучат, а притом и часто служит. При сих словах мне пришло на ум следующее изрече­ние Никиты Стифата в Добротолюбии: по внутреннему настроению души измеряется естество вещей, то-есть, кто каков сам, тот так и о других заключает; и далее говорит он же: кто достиг истинной мо­литвы и любви, тот не имеет различения вещей, не различает пра­ведного от грешного, но всех равно любит и не осуждает, как и Бог; как солнце сияет и дождит на праведных и неправедных.

Началось опять молчание, против меня сидел совершенно слепой нищий из нищеприемницы. Барин кормил его, разрезывал рыбу, по­давал ложку, наливал ему похлебку. Пристально смотревши, я заме­тил, что у сего нищего все рот открыт, а язык беспрестанно шеве­лится и как бы трепещется; я подумал, не молитвенник ли он, и стал примечать больше. При самом окончании обеда одной старухе сде­лалось дурно, ее крепко схватило и она застонала. Барин с барыней отвели ее в свою спальню и положили на постель; барыня осталась ходить за ней; священник на случай пошел за запасными св. дарами; а барин приказал запрячь карету и поскакал за доктором в город. Все разошлись.

Я чувствовал молитвенный как бы глад, была сильная потреб­ность молитвенных излияний, а уединения и молчания уже другие сутки не было. Я чувствовал в сердце как будто какое-то наво­днение, которое стремилось прорваться и излиться во все члены, но как я сие передерживал, то и сделалась сильная боль в сердце, - впрочем, какая-то отрадная, требующая безмолвного успокоения и насыщения молитвою. Здесь мне открылось, почему истинные де­латели самодействовавшей в них молитвы убегали от людей, и со­крывали себя в безызвестности, также я понял, почему преподобный Исихий и самую духовную и полезную беседу, но неумеренную, на­зывает празднословием, как и св. Ефрем Сирин говорит: добрая речь серебро, а молчание чистое золото. В соображении всего это­го, я пошел в нищеприемницу; там все после обеда отдыхали. Я за­лез на чердак, успокоился, отдохнул, помолился. Когда встали ни­щие, я нашел слепого, и вывел его за огород; мы уединенно сели, да и начали беседовать.

Скажи Бога ради, на пользу душевную, ты творишь Иисусову мо­литву? Я давно уже беспрестанно ее творю. Что же ты от сего чувствуешь? То только, что не могу ни день ни ночь, быть без мо­литвы. Каким образом Бог открыл тебе это занятие? расскажи мне, любезный брат, подробно. Вот видишь, я здешний цеховой, про­мышлял себе хлеб портняжной работой, ходил по другим губерниям, по деревням, да шил крестьянскую одежду.

В одной деревне случилось мне долго прожить у мужика для об­шивки его семьи. В какой то праздничный день я увидел, на божнице три книги, да и спрашиваю: кто у вас читает? Никто, ответили мне. Эти книги после нашего дяди: он был грамотей. Я, взявши одну кни­гу, разогнул где попало, да и прочел, как теперь помню, таковые слова: молитва непрестанная есть, еже призывати имя Божие всег­да, беседует ли кто, или сидит, или ходит, или делает, или ест, или иное что творит, - на всяком месте и на всякое время подобает при­зывати имя Божие. Прочитавши это, я стал думать, что мне сие весьма удобно, да и стал за швейной моей работой творить молитву шепотом, и мне это понравилось. Жившие со мною в избе заметили это, да и начали надо мною смеяться; колдун что ли ты, что все не­престанно шепчешь? или что заговариваешь? Я, чтобы скрыть это, перестал шевелить губами, а стал только творить молитву одним языком. Наконец, так привык к молитве, что уже сам язык и день и ночь ее выговаривает, и мне это приятно.

Долго я так ходил, потом вдруг ослеп совершенно. У нас в роду почти у всех бывает темная вода в глазах. Вот наше общество по бедности моей и определило меня в богадельню, которая находится в нашем губернском городе Тобольске. Я теперь туда и отправля­юсь, господа то остановили меня для того, что хотят дать мне под­воду до Тобольска.

Как называлась та книга, которую ты читал, не Добротолюбие ли? Право не знаю, я и не посмотрел заглавного-то листа. Я принес мое Добротолюбие, отыскал в 4 части у Каллиста патриарха те слова, которые сказал он мне на память, да и начал ему читать. Вот оно самое, закричал слепой. Читай-ка, брат, как это очень хорошо. Когда я дошел до той строки, где сказано: подобает молиться сердцем, он начал приступать ко мне: что это значит? - и как это делается? Я сказал ему, что все учение о сердечной молитве подробно изложено в сей же книге, в Добротолюбии, - и он с усердием просил меня все прочесть ему. Мы вот как сделаем, сказал я. Ты когда намерен от­правиться в Тобольск? Да хоть сейчас, ответил он. Так вот что, зав­тра и я думаю идти в путь, мы и пойдем с тобой вместе, и я тебе все прочту, что относится до сердечной молитвы и укажу способ, как отыскивать место сердечное и входить в него. Да как же подвода­то? спросил он. Э, что тебе за подвода, будто невесть сколько до Тобольска, только полтораста верст, пойдем потихоньку, а двоим в уединении-то знаешь, как хорошо идти; да и беседовать и читать о молитве, идя, удобнее.

Так мы и согласились; по вечеру сам барин пришел всех нас звать ужинать, после ужина мы объявили, что со слепым отправ­ляемся в путь, и что не нужно нам подводы, чтобы удобнее читать Добротолюбие. При сем барин начал говорить: и мне очень понра­вилось Добротолюбие; я уже написал письмо и приготовил деньги, чтобы завтра, как поеду в суд, отослать в Петербург, чтобы с первою же почтою мне выслали Добротолюбие. Итак, на утро мы отправи­лись в путь, много благодаривши сих господ, за примерную любовь и милосердие; и они оба с версту нас проводили от своего жилища. Так мы распростились.

Пошли мы со слепцом, да и шли понемногу и помалу, верст по десяти и по пятнадцати в день, а все остальное время просиживали в уединенных местах, да читали Добротолюбие. Я все прочел ему о сердечной молитве по тому порядку, который указал мне покойный мой старец, т.е. начав с книги Никифора монашествующего, Григо­рия Синаита, и так далее. С какою жадностию и внимательностию он все сие слушал и как все ему нравилось и наслаждало его! Потом он начал делать мне такие вопросы о молитве, что и ума моего не хва­тило решить их.

По прочтении, нужного из Добротолюбия, он начал усердно про­сить меня, чтобы деятельно показать ему способ, каким образом найти умом сердце, и как вводить в него божественное имя Иисуса Христа, и как со сладостию внутренне молиться сердцем. Я и начал ему рассказывать: вот ты ничего не видишь, а ведь можешь умом вообразить и представить себе то, что ты прежде видал, то есть че­ловека, или какую-нибудь вещь, или свой какой-нибудь член, напри­мер, руку или ногу, можешь так живо вообразить, как бы на него смотрел, и можешь навести и устремить на него хотя и слепые свои глаза? Могу, ответил слепой. Так ты точно так же вообрази свое сердце, наведи свои глаза, как бы смотрел на него сквозь грудь, и как можно живее представь его, а ушами то внимательно слушай, как оно бьется, и ударяет раз за разом, - это называется у св. отцов "сводить ум из головы в сердце", - когда к сему приспособишься, то и начинай к каждому удару сердца, смотря в него, приноровлять мо­литвенные слова. Таким образом, с первым ударом скажи или поду­май Господи, со вторым Иисусе, с третьим Xристе, с четвертым по­милуй и с пятым мя, и повторяй сие многократно. Тебе это удобно, ибо начало и подготовка к сердечной молитве у тебя уже есть. По­том как к сему попривыкнешь, то начинай вводить и изводить всю Иисусову молитву в сердце вместе с дыханием, как учат отцы, то есть втягивая в себя воздух, скажи, вообрази: Господи Иисусе Xристе а испуская из себя: помилуй мя! Занимайся сим почаще и побольше, и ты в скором времени почувствуешь тонкую и приятную боль в сердце, потом будет являться в нем теплота и растеплева­ние. Так, при помощи Божией, достигнешь ты самодействия услаж­дающей внутренней молитвы сердца. Но при сем всемерно остере­гайся от представлений в уме, и являющихся каких-либо видов. Не принимай вовсе никаких воображений; ибо св. отцы крепко запо­ведуют при внутренней молитве сохранять безвидие, дабы не по­пасть в прелесть.

Слепой, выслушавши все это со вниманием, начал с усердием действовать по показанному способу, и по ночам, когда мы остана­вливались на ночлегах, он преимущественно сим занимался подол­гу. Дней через пять он начал чувствовать сильную теплоту и неска­занную приятность в сердце, а притом и великую охоту беспрестан­но заниматься сею молитвою, которая и открывала в нем любовь ко Иисусу Христу. По временам он начал видеть свет, хотя никаких предметов и вещей не замечал в оном; иногда представлялось ему, когда он входил в сердце, что как бы сильный пламень зажженной свечи вспыхивал сладостно внутри сердца и выбрасываясь чрез горло наружу, освещал его, и он при сем пламени, мог видеть даже и отдаленные вещи, как и случилось однажды.

Шли мы лесом, и он с молчанием углублен был весь в молитву. Вдруг он говорит мне: Какой пожар в городе! Посмотри-ка! как жалко! Горит уже церковь, вот упала и колокольня. Я сказал ему: перестань воображать пустое, это тебе искушение, надо все мечты скорее от­вергать. Как можно видеть, что делается в городе? Мы от него еще за 12 верст. Он послушался, продолжал молиться и замолчал. К ве­черу пришли мы в город, и я действительно увидел несколько сго­ревших домов и упавшую колокольню, которая построена была на деревянных сваях, и людей, толпящихся около и удивляющихся, как упавшая колокольня никого не задавила. По соображению моему, все это несчастие произошло в то самое время, когда говорил мне о сем слепой. Вот он и начал мне говорить: ты сказал, что видение то мое было пустое, а вот оно так и есть. Как не благодарить, и как не любить Господа Иисуса Христа, который открывает благодать свою и грешникам, и слепцам, и неразумным! Благодарю и тебя, что ты меня научил сердечному действию.

Иисуса Христа любить люби и благодарить благодари, ибо бла­годать его везде, как в чистом, так и в греховном сердце, никто же может рещи имени Господа Иисуса, токмо духом святым говорит слово Божие, а потому, кто бы не произнес и как бы не произнес имя Божие, а благодать духа святого - все есть в нем, - но принимать разные гадательные видения не должно за непосредственные от­кровения благодати, ибо сие часто может случаться и естественно, по порядку вещей... душа человеческая относительно беспредельна, она может видеть и во тьме, и весьма отдаленное, как вблизи про­исходящее. Только мы не даем силы и ходу сей способности душев­ной, и подавляем ее или узами одебелевшего нашего тела или за­путанностью наших мыслей и рассеянных помыслов. А когда мы со­средоточиваемся в самих себе, отвлекаемся от всего окрестного и утончаемся в уме, тогда душа входит в свое назначение и действует в высшей степени, так это дело естественное. Я слыхал от покойно­го моего старца, что и не молитвенные люди, а или способные к то­му, или болезненные, в самой темной комнате видят свет, как он ис­ходит из всех вещей, различают предметы, ощущают своего двой­ника и проникают в мысли другого. А что при сердечной молитве происходит прямо от благодари Божией, то так насладительно, что никакой язык изрещи не может, и ни к чему вещественному приме­нить, и ничему уподобить того нельзя; все чувственное низко в сравнении с сладостными ощущениями благодати в сердце. Мой слепой внял сему с усердием, и еще более стал смиренным; молит­ва в сердце его развивалась более и более и несказанно его услаж­дала. Я радовался сему от всей души и усердно благодарил Бога, что Он сподобил меня видеть такого благословенного раба своего.

Наконец дошли мы до Тобольска, я привел его в богадельню, оставил там и, любезно простившись, пошел в путь свой далее.

С месяц шел я потихоньку и глубоко чувствовал, как назидатель­ны и поощрительны бывают добрые живые примеры; часто читывал Добротолюбие, и поверял все то, что я говорил слепому молитвен­нику. Его поучительный пример воспламенил во мне ревность, при­знательность и любовь к Господу, молитва сердца столько меня услаждала, что я не полагал, есть ли кто счастливее меня на земле, и недоумевал, какое может быть большее и лучшее наслаждение в царствии небесном. Не токмо чувствовал сие внутрь души моей, но все и наружное представлялось мне в восхитительном виде, и все влекло к любви и благодарению Бога; люди, дерева, растения, жи­вотные, все было мне как родное, на всем я находил изображение имени Иисуса Христа. Иногда чувствовал такую легкость, как бы не имел тела, и не шел, а как бы отрадно плыл по воздуху; иногда вхо­дил весь сам в себя и ясно видел все мои внутренности, удивляясь премудрому составу человеческого тела; иногда чувствовал такую радость, как будто сделан я царем и при всех таковых утешениях желал, когда бы Бог дал поскорее умереть и изливаться в благодар­ности у подножия Его в мире духов.

Видно, я неумеренно наслаждался сими ощущениями что ли, или уже так было попущение воли Божией, но по некотором времени я почувствовал в сердце какой-то трепет и страх. Не было бы мне, по­думал я, опять какой беды или напасти, подобно как за ту девку, ко­торую я научил Иисусовой молитве в часовне. Помыслы надвига­лись на меня тучею и я вспомнил при сем слова препод. Иоанна кар­пафийского, который говорит, что часто учивший предается в бес­честие и терпит напасти и искушения за пользовавшихся от него ду­ховно. Поборовшись с сими помыслами, я усугубил молитву, кото­рою отогнал их совершенно, и ободрившись сказал в себе: да будет воля Божия! готов все терпеть, что ни пошлет мне Иисус Христос за мое окаянство и гордостный нрав. Да и те, которым я недавно от­крыл тайну сердечного входа и внутренней молитвы, были и прежде моей с ними встречи приуготовлены непосредственным тайноучени­ем Божиим. Успокоившись сим, я опять пошел с утешением и мо­литвою и радовался более прежнего. Дня два было дождливое вре­мя, и дорога так разгрязла, что едва можно было вытаскивать из гря­зи ноги, шел я степью, и верст 15 ни одного не встречал селения; на­конец, под вечер увидел у самой дороги один двор, обрадовался и подумал: вот здесь попрошусь отдохнуть и переночую, а завтра по­утру, что Бог даст: может и погода будет получше.

Подошедши, увидел хмельного старика в солдатской шинели, си­девшего у одного двора на завалине, и поклонился ему, да и говорю: нельзя ли у кого попроситься здесь переночевать? Кто может пус­тить, кроме меня? закричал старик, я здесь главный! Это почтовая станция, а я смотритель. Так позвольте, батюшка, мне ночевать у вас! А паспорт у тебя есть? подавай законный вид на лицо. Я дал ему свой паспорт, а он держит его в руках, да опять спрашивает: где же паспорт? У вас в руках, ответил я. Ну, пойдем в избу. Смотритель надел очки, прочел и говорит: точно вид законный, ночуй; я ведь добрый человек; вот, поднесу тебе и чарку. От роду не пью, ответил я. Ну, так наплевать, по крайней мере, с нами поужинай. Сели за стол, он, да кухарка, молодая баба тоже довольно выпивши, и меня посадили с собой. Во все время ужина они бранились, укоряли друг друга, а под конец и подрались. Смотритель ушел в сени спать в чу­лан, а кухарка начала убираться, перемывать чашки да ложки, и до­ругивала своего старика.

Я, посидевши, подумал, что не скоро она угомонится, да и сказал ей: где бы, матушка, мне уснуть? Я очень устал с дороги. Вот я тебе постелю, батюшка, и, приставивши скамейку к лавке у переднего ок­на, постлала войлок и положила изголовье. Я лег, да и закрыл глаза, как будто сплю. Долго еще колобродила кухарка; наконец, убралась,

- и что же? погасила огонь, легла со мной, да и начала ласкаться... я

вдруг почувствовал сильную похоть, и не знал, что делать, начал

возбуждать молитву, но молитва остановилась и не шла, и только,

чтобы быть минуте гибельного падения... вдруг все окошко, бывшее

над нами, рама, стекла и осколки косяков, разлетевшись вдребезги,

посыпались на нас с ужасным громом и треском, а за окном раздал-

ся стон и рев сильнейший, - я, смертельно испугавшись, так пихнул

от себя бабу, что она отлетела на средину пола, и вся изба потряс­лась. - Вскочивши, упал я на колени, возопиил к Богу и думал, что земля разверзлась подо мною поглотить меня беззаконника. Вот вижу два ямщика внесли в избу человека, всего в крови, так что и лица его не было видно. Сие еще более привело меня в ужас. Это был фельдъегерь, скакавший переменить здесь лошадей. Ямщик его, не потрафивши верно завернуть в ворота, дышлом вышиб окно, а как перед избою была канава, то бричка опрокинулась, и фельдъ­егерь, упавши, глубоко расцарапал себе голову об заостренный кол, коим была укреплена завалина. Фельдъегерь потребовал воды, да вина, промыть себе рану, примочил вином, и сам выпил стакан, да и крикнул: лошадей! Я стал около его, сказав: как вам, батюшка, с та­кою болью ехать-то? Фельдъегерю некогда быть больным, ответил он, и поскакал. Бабу ямщики оттащили к печи в угол без чувств, на­крыли рогожкой, сказавши: это ей притча приключилась от испуга; она прочухается. А смотритель опохмелился, и опять пошел досы­пать. Остался я один.

Боже мой! в каком я был состоянии! уныние и скорбь терзали ме­ня, а также и жалость, чтобы не умерла баба в таком худом положе­нии, ибо в ней мало было приметно жизни, кроме редкого и тяжкого дышания; я начал молиться и просить помилования у Господа, по­ложил старцевы четки на голову болящей и начал призывать имя Иисуса Христа, - вскоре баба встала и начала ходить из угла в угол, как шальная, наконец ушла из избы, я, помолившись, почувствовал ослабление в силах, и перед светом немного заснул, - вот и слышу голос, как бы внутри меня говорящий: "малодушный! Учись позна­вать пути промысла Божия в делах человеческих! сколько чудес, сколько поучительных уроков можешь ты заметить в теперешнем происшествии! ободрись и веруй вездесущию божественной любви Иисуса Христа! прочти внимательнее 7 и 12 главу Григория Синаита и утешишься!"... проснувшись, я тотчас взял мое Добротолюбие, отыскал указанные мне главы и прочел в них следующее:

"Аще от немощи побеждается кто невольно, но абие прощается от ведущего намерения и сердца".

"Аще же и случится искушение, к опытности и венцу бывает оное, скорейшую имея помощь от попущающего Бога, ими же весть обра­зы".

Как это меня оживило! и я с сих пор твердо уверился, что все, случающееся в жизни, протекает чрез промысл и все приводится к полезным концам - и так поутру простившись с смотрителем, я от­правился, шел и воссылал молитву мою с верою, упованием и бла­годарением к Отцу щедрот и всякого утешения, не погубившему ме­ня в грехах моих!.. да, скажу и еще одно обстоятельство, к сему же случаю относящееся; через шесть лет после сего происшествия, проходя мимо одного женского монастыря, я зашел в церковь помо­литься. Странноприимная игуменья взяла меня к себе после обедни, и велела подать чаю. Вдруг приехали к ней неожиданно гости; она вышла к ним, а меня оставила с монахинями, ее келейницами. Сми­ренная монахиня, разливавшая чай, возбудила во мне любопытство спросить: давно ли вы, матушка, в сей обители? Пять лет, ответила она; меня безумную привели сюда, и Бог здесь помиловал. Вот ма­тушка игуменья оставила меня у себя при келий и постригла. От чего же вам случилось безумие? спросил я. От испугу. Я нанималась на такой-то станции, и ночью во время сна лошади вышибли окно, я, испугавшись, сошла с ума. Меня целый год родственники водили по святым местам, и вот я здесь только исцелилась.

Услышавши это, я смекнул дело, да нутко скорее бежать оттуда, - вышедши возрадовался душою и прославил Бога, мудро вся на пользу строющего.

Много было еще разных случаев, обратясь к своему отцу, сказал я. Если по порядку рассказывать-то, то и в трое суток не перегово­ришь всего. Разве еще один случай рассказать.

В ясный летний день увидел я кладбище близ дороги, или так на­зываемый погост, т.е. церковь, да одни священно-служительские дома. Был благовест к обедне; и я пошел туда. Шли туда же и окрестные люди; а иные, не доходя церкви, сидели на траве и, видя меня, поспешно шедшего, говорили мне: не спеши; еще настоишься вволю, покуда качнется служба; здесь служат очень долго, священ­ник-то больной, да такой мешкотный. Действительно, служба шла очень долго; священник молодой, но прехудой и бледный, дей­ствовал очень медленно, впрочем, очень благоговейно и с чувством в конце обедни сказал прекрасную понятную проповедь о способах приобретения любви к Богу, по окончании же всей службы, вышел и начал говорить к народу, вот я учил вас любви - словами, теперь бу­ду учить вас делами любви, желающих прошу теперь придти ко мне на завтрак. Некоторые из народа пошли за ним, и я тут же, вошли прямо в сад, под деревом стоял стол, а около все длинные скамейки,

- на столе лежало евангелие, священник, севши, раскрыл евангелие, начал читать и толковать так прекрасно и любезно, что слушали мы со вниманием и удовольствием, потом подали чай, поставили на стол водку и закуску - хорошую, - все выпили и закусили, а священ­ник-то обратился ко мне да и говорит, ты, брат, что не выпил? Не смотри на это, что я не пью ни чаю, ни водки, ведь это не по воздер­жанию, а потому, что я давно болен и мне всякое горячительное вредно... потом, обратясь к народу, сказал - ныне праздник и разре­шение на утешение пищею. Все ли из вас имеют достаточный обед и не нуждается ли кто в чем? Народ ничего не ответил, смиренно по­клонился своему пастырю и все разошлись... Священник оставил меня пообедать, я за столом-то и сказал ему, как вы, батюшка, бла­гоговейно да долго служите! Да, ответил он, хоть это прихожанам-то и не нравится и ропщут, но нечего делать; ибо я люблю всякое мо­литвенное слово прежде размыслить, и насладиться им, да тогда уже и произносить гласно, а то без внутреннего ощущения и сочув­ствия всякое произнесенное слово будет и для самого, и для других бесполезно; дело все во внутренней жизни и внимательной молитве! А как мало, промолвил он, занимаются внутренним деланием! Это от того, что не хотят, небрегут о духовном, внутреннем просвещении, сказал священник. Я опять спросил: да как же достичь-то его? Это кажется очень мудрено. Нимало; чтобы просветиться духовно и быть внимательным и внутренним человеком, следует взять один какой­нибудь текст из св. писания, и как можно дольше держать на нем од­ном свое внимание и размышление, и откроется свет разумения. Также должно поступать и при молитве: если хочешь, чтобы она бы­ла чиста, правильна и усладительна, для сего следует выбрать ка­кую либо краткую, из малых слов, но сильных, состоящую молитву, и повторять ее многократно и подолгу, и тогда ощутишь вкус к молит­ве. Очень мне понравилось сие наставление священника, как оно деятельно и просто, но вместе глубоко и премудро! Я умственно благодарил Бога, что Он показал мне такого истинного пастыря церкви своей.

По окончании стола, священник сказал мне: ты после обеда усни, а я займусь чтением Слова Божия, да приготовлением к завтрему проповеди. Вот я и вышел в кухню; там никого не было, одна пре­старая старуха сидела, сгорбившись, в углу, да кашляла. Я сел под окошечко, вынул из сумки мое Добротолюбие, да и стал читать поти­хоньку про себя; наконец прислушался, что сидевшая в углу старуш­ка беспрестанно шепчет Иисусову молитву; я возрадовался, услыша часто изрекаемое святейшее имя Господне, и начал ей говорить: как это хорошо, матушка, что ты все творишь молитву! Это самое хрис­тианское спасительное дело. Да, батюшка, ответила она, на старос­ти моих лет только и трости, что Господи прости! Давно ли же ты так привыкла молиться? С малых лет, батюшка; да без этого мне и быть нельзя, ибо Иисусова молитва избавила меня от погибели и смерти. Как же это? Расскажи, пожалуйста, во славу Божию и в прославле­ние благодатной силы Иисусовой молитвы. Я убрал в сумку Добро­толюбие, сел к ней поближе, и она начала рассказывать:

Я была девка молодая и красивая; родители сговорили меня за­муж: только бы завтра быть свадьбе, жених шел к нам, и вдруг не дошедши шагов десяти, пал и умер, ни разу не дохнувши! Я так сего испугалась, что вовсе отказалась от замужества и решилась жить в девстве да ходить по святым местам молиться Богу. Однакож, одна пускаться в путь боялась, как бы по молодости моей не обругали ме­ня злые люди. Вот знакомая мне странница-старуха научила меня, чтоб, где бы ни шла я по дороге, все беспрестанно творила Иисусову молитву, и крепко заверила, что при сей молитве никакого несчастия не может случиться в пути. Я сему поверила, и точно ходила все благополучно, даже и в отдаленные святые места; мне родители да­вали на сие деньги. Однажды пошла я в один город на поклонение чудотворной иконе, а дорога была глухая и много верст степью да перелесками, но я ничего не опасалась, будучи уверена, что твори­мая мною Иисусова молитва никакого несчастия до меня не допус­тит, вот уже подхожу к городу, и он в виду у меня верст за пять или за шесть, я и пошла попрямее от дороги перелесочком по тропинке, вдруг с дороги подскакал ко мне верховой, слез с лошади, остановил меня и стал меня спрашивать, откуда я и куда иду. Я ответила, вот он и стал ко мне приставать и приставать! - ах, что ты делаешь, от­ступись от меня... он вынул из бумажника синюю ассигнацию и стал давать мне, я и на то не согласилась да и хотела убежать от него, - он, разъярившись, выхватил привязанный у него на цепочке боль­шой складной нож, разогнул да и наставил мне в грудь, сказавши - вот сейчас заколю, я до смерти испугалась, да и подумала - Господи Иисусе Христе! вот и молитва твоя не помогает... а он повод-то своей лошади захлестнул себе за пояс, да и стал ко мне приступать. Я закричала: "Кормилец, будь отец родной! Помилуй меня, избавь от греха!" - и начала рваться... Вдруг лошадь испугалась чего-то, да как храпнет и кинется со всех ног, и понесла бить его, бедного, по пням да по кустам...

- я очнулась, а его уже и следу нет, тут я много благодарила Бога за избавление да и уверилась, как сильна и сохранна молитва Иису­сова... отошла я версты с две, и нашла на дороге тот бумажник, из которого он давал мне синенькую-то, там были еще какие-то бумаги и паспорт его, вот прихожу я в город, и у самой заставы толпа наро­да да и полицейские солдаты, - лошадь стоит привязанная и трясет­ся, вся в мыле, а человек лежит на земле с проломанной головой и весь изрезанный ножом, который был у цепи его пояса, приехал го­родничий, обыскал его, да и тужит, как быть? не знаем, кто он такой и откуда... я подошла да и говорю, не его ли этот бумажник, вот не­далеко я подняла на дороге, может быть из запазухи вывалился... городничий бумаги-то взял, а синенькую-то да бумажник (старый и замасленый) отдал мне назад, да и говорит, спасибо тебе, что сде­лала его гласным (это был гуртовщик, торговавший скотом и гоняв­ший его в разные губернии), а это тебе за находку, ведь и по закону третья часть дается нашедшему из потерянных вещей, - так я и по­шла, поклонившись чудотворной иконе, возвратилась домой, и как видела уже над собою силу Иисусовой молитвы, то стала ходить смело, и припало мне сильное желание идти в старый Иерусалим, но как родители мои были небогаты, то и не было у меня денег, чем бы можно было дойти и назад вернуться, и я об этом тужила, - од­нажды я в таковом раздумье отперла свой сундук, чтобы достать большую рубашку, да и увидала тот бумажник, который отдал мне городничий, подумала, на что он мне, такой старый и масляный, взяла да и выкинула его, потом вздумалось мне распороть его, мо­жет на что-нибудь годится старая кожица, стала раздирать и нашла зашитыми наглухо пять сторублевых ассигнаций, - так я сему обра­довалась, что даже заплакала, сходила на эти деньги в Иерусалим, прожила там год и вернулась назад, и с тех пор всегда уже творю молитву и утешаюсь, под старость я сделалась больна и вот здеш­ний батюшка по милости своей меня держит и кормит.

С наслаждением слушая это, я не знал, как благодарить Бога за сей день, открывший мне такие назидательные примеры. Потом ис­просив благословение доброго и благоговейного священника, я по­шел в путь мой радуясь.

А вот не слишком давно, когда я шел сюда чрез Казанскую губер­нию, еще случилось мне узнать, как самосущная сила молитвы во имя Иисуса Христа ясно и живо открывается и в бессознательно за­нимающихся ею, и как частость и продолжительность молитвы есть верный и кратчайший путь к достижению благих плодов молитвы. Случилось мне однажды ночевать в татарском селении. Я, вошедши в оное, увидел под окном одной хаты повозку и кучера русского; ло­шади кормились около повозки. Обрадовавшись этому, я вознаме­рился попроситься на ночлег тут же, думая, что, по крайней мере, ночую вместе с христианами. Подошел, да и спросил кучера, кто едет? Он ответил, что барин проезжает из Казани в Крым. В то вре­мя, как .мы говорили с кучером, барин, отвернувши кожу, выглянул из повозки, посмотрел на меня, да и говорит: я и сам здесь ночую, но не пошел в хату, потому что у татар очень дрянно и я решился остаться на ночь в повозке. Потом барин вышел прогуляться, - вечер был хороший, - и мы разговорились.

Между многими расспросами, он пересказал мне и про себя вот что: до шестидесяти пяти лет я служил во флоте капитаном первого ранга; под старость напала на меня неизлечимая болезнь - подагра, и я, вышедши в отставку, жил в Крыму на хуторе моей жены, почти постоянно больной. Жена моя была взбалмошная, рассеянного ха­рактера, и великая картежница. Ей скучно стало при мне больном жить; и она, кинувши меня, уехала в Казань к дочери нашей, которая туда по случаю выдана за служащего чиновника; обобрала меня кру­гом, даже увезла с собою и дворовых людей, а при мне оставила только восьмилетнего мальчишку, моего крестника.

Так я и жил один года три. Служивший мне мальчик был с быстрыми способностями и все домашние дела мои исправлял, уби­рал комнату, топил печь, варил мне кашицу, грел самовар. Но при всем этом он был чрезвычайно резв и неумолкаемый шалун, бес­престанно бегал, стучал, кричал, развился и потому весьма меня беспокоил; а я по болезни, да и от скуки, всегда любил читать духов­ное. У меня была прекрасная книга Григория Паламы об Иисусовой молитве: я почти беспрестанно читал ее, да понемногу творил и мо­литву. Мешал мне мой мальчик, и никакие угрозы и наказания не воздерживали его от шалостей. Вот я и придумал такое средство: стал сажать его у себя в комнате на скамеечку, приказывая, чтобы он беспрестанно говорил Иисусову молитву. Это сначала ему чрез­вычайно не понравилось, и он всячески от сего уклонялся и почасту умолкал.

Я, чтобы заставить его исполнять мое приказание, клал возле се­бя розгу. Когда он говорил молитву, я спокойно читал книгу, или слушал, как он произносит, но лишь только он замолчит, я показы­ваю ему розгу, и он испугавшись опять принимался за молитву, и это меня очень успокаивало, ибо начиналась тишина в моем жилище. По некотором времени я заметил, что уже розги не нужно, мальчик стал охотнее и усерднее исполнять мое приказание, далее я усмот­рел совершенную перемену в его резвом характере, он стал тих и молчалив, и домашние работы отправлял успешнее. Это меня пора­довало, и я начал более давать ему свободы. Наконец, что вышло? Он так привык к молитве, что почти всегда и при всяком деле творил ее без всякого моего понуждения. Когда я спрашивал его об этом, он отвечал, что непреодолимо ему хочется всегда творить молитву. Что же ты при сем чувствуешь? Ничего, только и чувствую, что мне бывает хорошо, когда говорю молитву. Да как же, хорошо? Не знаю, как сказать. Весело, что-ли? Да, весело.

Ему было уже 12 лет, как началась в Крыму война, я уехал к до­чери в Казань, и его взял с собой. Здесь поместили его в кухне с прочими людьми, и он от этого очень скучал и жаловался мне, что люди, играя и шаля между собою, приступили и к нему, и смеялись над ним, и сим мешали ему заниматься молитвою. Наконец, месяца через три он вошел ко мне, да и говорит: я уйду домой; мне здесь нестерпимо скучно и шумно. Я сказал ему: как можно тебе одному идти в такую даль и в зимнее время? Дожидайся когда я поеду тогда и тебя возьму. На другой день пропал мой мальчик. Везде посылали искать, но нигде его не нашли. Наконец, я получаю из Крыма от лю­дей, оставшихся в нашем хуторе, письмо, что оный мальчик, 4 числа апреля, на второй день Пасхи найден мертвым в пустом моем доме. Он лежал на полу в моей комнате благообразно, сложивши руки на груди, картуз под головою и в том самом холодном сюртучке, в кото­ром ходил у меня и ушел. Так и похоронили его в моем саду. Полу­чивши это известие, я чрезвычайно удивлялся, каким образом так скоро добрался мальчик до хутора. Он ушел 26 февраля, а 4 апреля найден. В один месяц перейти около трех тысяч верст, дай Бог и на лошадях. Ведь придется верст по сто в день. А притом в холодной одежде, без паспорта и без копейки денег. Положим, что может быть, кто-нибудь и подвозил его по дороге, но и это все не без осо­бенного промысла и попечения о нем Божия. Вот мальчик мой, ска­зал, наконец, барин, вкусил плод молитвы, а я и на старости лет мо­их еще не пришел в его меру.

После сего я стал говорить барину: прекрасная, батюшка, книга преподобного Григория Паламы, которую вы изволили читать, я ее знаю. Но в ней все больше об устной токмо Иисусовой молитве рас­суждается, а прочтите-ка вы книгу под названием Добротолюбие; там найдете полную и совершенную науку, как достигнуть и ду­ховной Иисусовой молитвы в уме и сердце и вкусить сладчайший плод ее; при сем я показал ему мое Добротолюбие. Он, я заметил, с удовольствием принял совет мой и обещался достать себе таковую книгу.

Боже мой, размышлял я сам в себе, каких дивных явлений силы Божией не бывает от сей молитвы? И как мудро и поучительно сие происшествие; мальчика розга научила молитве, да еще и послужи­ла средством к утешению! Не те же ли розги Божии наши скорби и напасти, встречаемые на молитвенном пути? А потому, чего же мы боимся и смущаемся, когда показывает нам их рука Отца нашего не­бесного, исполненного беспредельной любви, и когда сии розги на­учают нас прилежнее поучаться молитве и ведут нас к утешению не­изреченному?

Кончив эти рассказы, я сказал отцу своему духовному: Простите меня, Бога ради, я уже много заболтался, а святые отцы беседу, хо­тя и духовную, но неумеренную, называют празднословием. Мне по­ра идти проведать моего спутника иерусалимского. Помолитесь о мне, окаянном грешнике, чтобы Господь, по великому милосердою своему устроил путь мой во благое.

Вседушно желаю, возлюбленный о Господе брат, ответил он, да любвеобильная благодать Божия осеняет путь твой и сопутствует с тобою, как ангел Рафаил с Товиею!