УРОКИ НЕСПЕШНОГО ОБЩЕНИЯ

 

Когда я пишу эти строки, за окном идет снег... Белые пушистые звездочки, обняв друг друга, плывут в мгли­стых волнах пространства, медленно опускаются на зем­лю. И я вспоминаю...

Стою у окна в школьном коридоре. В сгущающихся сумерках зимнего вечера надрывно и тяжко стонет вьюга. Мне кажется, что это во мне стонет что-то одинокое, уставшее, обиженное. Сегодня уехали два очень нужных школе специалиста—художник и балетмейстер. Кто бу­дет вести уроки? Третий год пытаемся начать реализацию программы эксперимента в полном объеме, и третий год не удается. В отличие от Ясных Зорь в Зыбкове экспери­ментальными стали сразу все классы: с первого по десятый. Кадры—один из важнейших вопросов, от реше­ния которых зависит успех,—для нас постоянный камень преткновения. Уход же учителя в середине года равноси­лен провалу: заменить его некем. А тут сразу двое. «...Из-за неудовлетворительных жилищно-бытовых усло­вий,—написали в заявлении ушедшие. Была в этом правда, была... Не смогли мы обеспечить их квартирами. Были трудности и в снабжении продуктами питания. Сельского жителя кормит земля, его приусадебное хозяй­ство. Поэтому местный магазин торговал чаще всего тем, что не производилось самими зыбковчанами. «Отделы» зыбковского «гастронома» для приезжих педагогов не имели стен, их нередко надо было искать на разных улицах, у разных хозяев, в колхозной кладовой или выезжать в районный центр, ехать за пятьдесят километ­ров в Кременчуг.

Выходцы из села приспосабливались быстро, обзаво­дясь собственным хозяйством. А городские входили в новое свое экономическое положение болезненно, с тру­дом осваивая азы сельского уклада. Уехавшие— городские...

Но была и другая, может быть, самая главная причина их ухода из школы. Не поверили... Не поверили в перспективность нового дела, не увидели будущего в затратах своего труда.

— Не верю я в это—так и сказал перед отъездом художник Чернов.—Дело гиблое! Не зря мы говорим: «Алло, мы ищем таланты?» Ищем как редкость, как случай! А тем, о ком вы печетесь,—все равно какая школа. Для них—лишь бы она скорее кончилась, да вырваться бы из этого села. Что я, например, здесь увидел? Грязь, лай собак, коровы да мужицкую гру­бость—вот и все впечатления, если не считать вашу наивность.  Окружили  себя  выдуманным миром.— Художник помолчал, ожидая реакции на сказанное, "а затем вдруг спросил:—Вы хоть сами-то понимаете, что вы неудачник? Может быть, фантазии вокруг «духовных богатств» ребенка—это самозащита?

Я молчал. Ни спорить, ни убеждать его мне не хотелось. О чем говорить, если у ног стоял чемодан. К тому же я понимал, что Николаю Николаевичу не нужны были мои слова. Ему надо было выговориться, оправдать перед самим собой свой поступок...                  -

Снежинки бились о стекло, беспомощно соскальзывали вниз и тут же исчезали в бездонной холодной темени. Сейчас придут директор школы (к этому времени им стал Н. В. Кожухарь) и его заместители. Будем думать, уже в который раз, как выйти из создавшегося положения. Директора ждем из Кировограда. Там должна была состояться встреча с семьей учителей (он художник, она балетмейстер), которые вроде бы согласились приехать к нам на работу. Это не первая поездка по кадровым делам. Предыдущие были безуспешны. С чем он приедет сегодня?

Щелкнул выключатель, коридор мгновенно залило ослепительным светом.

— Добрый вечер, Михаил Петрович!—радостным хо­ром вместе со светом выплеснулось в коридор.

Обернулся. Ребят казалось особенно много от того, что они словно родились светом, заполняя вместе с ним все пространство. Ко мне шагнула Ира Малетина, секре­тарь комсомольской организации школы, и без всяких объяснений сообщила: «Через три минуты у нас расши­ренное заседание комитета... Просим вас принять уча­стие».

— Комитет? Почему сейчас, в субботу?

— Повестка дня: «Как быть в сложившейся ситу­ации»,—словно читая мои мысли, сказала Ира.

— С-ситуации?

— Мы будем говорить о том, о чем вы здесь думали в одиночестве. Или вы не хотите думать с комитетом?

— Почему не хочу?! — Тогда идемте с нами!

Говорят, что жизнь есть непрекращающаяся цепь начал. Видимо, это так. Во всяком случае, в тот вечер это утверждение для меня наполнилось реальностью.

«Золотые люди, настоящие товарищи...—думал я, пока мы раздвигали столы, ставили большим кругом стулья, «чтобы глаза в глаза».—Сколько бы мы уже сделали, если бы не срывалась программа эксперимента, если бы так не затянулся подготовительный период!..»

Я оценил желание ребят быть рядом, но не предпола­гал, насколько обижал их внутренним своим настроем: «А чем вы можете помочь?» Ожидая появления директора, посматривал на дверь, рассеянно слушал выступающих, но вдруг словно проснулся: говорили не дети, а взрослые, рассудительные люди. С изумлением я ловил каждое их слово.

— Мы неправильно ведем себя с новыми учителями. Видим, как трудно им вживаться в сельскую жизнь, проходим мимо, да еще и посмеиваемся: «Смотрите, он пилу не умеет держать?»—это Люлин Сергей, оставшийся после десятого класса рабочим-наставником в цехе сборки микрокалькуляторов.—Помнишь, Володя,—обратился он к Стрельцову,—как мы вместе с тобой в кругу хлопцев слушали «разговорчики» разные о Николае Николаевиче? И ни ты, ни я не вмешались, не остановили. А теперь руками разводим: что делать? Ему нужна была поддер­жка. Надо было помочь ему разобраться, что мы от него хотим, объяснить самих себя...

— Попробовал бы ты к нему подойти?—возразила Катя Хрущева.—Я один раз подошла, так он мне ответил?

— Учителя нас с сосками видят. Ох, и не любят они, если им замечание сделаешь? Я тоже посоветовал Ивану Степановичу, чтобы он спокойнее, без крика общался с нами. Мешает же этим криком себе?—усмехнулся Стрель­цов.—Иван Степанович смерил меня таким взглядом, аж похолодело внутри... А вечером я уже отцу объяснял при Иване Степановиче, что имел в виду. Ох, и долго объяснял? С тех пор, думаю, хватит советовать.

Открылась дверь, на пороге показались Ангелина Иосифовна Матченко и Ольга Андреевна Удод, заместите­ли директора.

—         Проходите...—пригласила их Малетина.

—         Круг раздвинулся. Слово взяла Оксана Матченко, председатель совета дружины.

— Мы относимся к учителям с большей требователь­ностью, чем к самим себе. Они нам наши срывы прощают чаще. Разве это справедливо? Прежде чем делать учителю замечание, надо поставить себя так, чтобы он принял твое слово как само собой разумеющееся.

— Как это «поставить себя»?

— Поведением своим...

— Ты хочешь сказать, что я себя вела плохо с Николаем Николаевичем?—обиделась Катя Хрущева.

— Я не тебя имела в виду.

— А кого? Меня?—с улыбкой спросил Стрельцов.

— Что вы сразу на себя переводите?

— Оксана правильно говорит... А то, что было с Катей и Вовкой,—результат давно сложившейся дистанции меж­ду учителями и учениками. И раз мы хотим новых отношений, надо запастись терпением...

— Ну, ты научишь? Терпением только в церкви можно авторитет завоевать?

— Я про другое терпение, про активное... Меня человеком делали, знаешь, с каким терпением?—Вася Кораблев обернулся ко мне за поддержкой. В его глазах вопрос: «Правильно говорю?»

— Учиться нам надо разговаривать...—подытожила задумчиво Никиташева Света.—И не только с учителями.

Друг с другом, с родителями. Не всегда мы умеем сказать так, чтобы не обидеть. Я по себе сужу. Когда мне делают замечание равнодушно, как само собой разумеющееся, мне обидно. Хотя вроде бы и понимаешь, что говорят-то правильно. А протестует что-то внутри. Но если чувству­ешь, что человек говорит о твоем и с тобой переживает, что ему больно за тебя, не обижаешься, наоборот, хочется исправиться!

— А почему мы говорим о замечаниях? Разве это единственный способ общения с учителем?—заговорила Ира Гаврилова.—По-моему, важнее подсказать, где у него получается. Как у нас «огоньки» в бригадах прохо­дят? Михаил Петрович! Почему вы молчите? Вы же нам на кафедре педагогики что говорите? Искать в человеке положительное. Разве учитель не нуждается в том, чтобы мы помогли ему себя со стороны увидеть? Мы-то его видим чаще вас! А как прошел урок, разве не надо у нас спросить?

— Вот теперь дайте мне слово,—поднял руку коман­дир производственного объединения Федя Кораблев.— Ирина и мое мнение высказала. А то, думаю, куда-то нас не туда несет. Замечания, советы одного человека многое не изменят. Насчет «огоньков» в бригадах Ира говорит правильно. Там мы анализируем прожитый день, отмеча­ем, кто как работал, как себя вел с товарищами. А почему такие же коллективные анализы, где каждый мог бы высказать свое мнение и о себе, и о других, и о самом уроке, о работе учителя, нам не проводить после урока? Учебная работа идет у нас без коллективного анализа. Мне кажется, это неправильно.

— Федя! А где взять время?—спросил кто-то. «Вот именно,—подумал я,—где? Боремся за каждую секунду. Но Федя и Ира правы — нам нужны коллектив­ные анализы учебы».

— Ольга Андреевна? Михаил Петрович! Ангелина Иосифовна? Ждем? Мы думали, у вас готовое предложе­ние...— разочарованно протянула Малетина, видя, что мы молчим.—Так что же, идея анализа не вписывается в наш режим? Жаль...

Ира смотрела в мою сторону; видимо, чувствовала, что меня так и подмывает что-то сказать. Но Ангелина Иосифовна опередила.

— Наше предложение: вопрос о систематическом коллективном анализе учебной деятельности вынести на педсовет. Мы его вместе обсудим. В общем,—продолжала она,—мы «за», но ваша идея вызывает к жизни еще одну. И ее тоже надо тщательно обсудить.              

— Но мы не закончили. Дело в том,—опять начала Ира,—что это второе заседание. Мы уже собирались...

— Ир, не тяни,—подбодрили ее ребята.

— Мы предлагаем уроки изобразительного искусства дать Шептун, а хореографию—Кучеренко. А то опять кого-нибудь в середине года возьмем впопыхах. Света и Валя справятся? А пока они работают, можно спокойно искать замену.

«Как же мы раньше не подумали об этом?»—мысленно отметил я.

— Светлана была организатором и ведущим исполни­телем художественного оформления второго этажа, вся роспись пола, стен—ее с ребятами работа,—секретарь говорила уже спокойнее, четко аргументировала предло­жение комитета комсомола.—Валя Кучеренко—солистка танцевального ансамбля «Росинка», его директор. Обе они с людьми работать умеют. Ну что еще... скромные, хорошие девчонки. Да вы же их сами знаете? Уроки они уже вели. Кафедры им помогут.

— Ну что?—с едва скрываемым внутренним востор­гом спросила у меня Ангелина Иосифовна.

— У меня сомнений нет.

— И я так считаю. Вот только Николай Васильевич...

— Я за?—вырос на пороге Николай Васильевич Кожухарь.

Его появление внесло веселое оживление в наш круг. Напряженность уступила место той уверенной бодрости, которая приходит как награда за трудную, очень важную работу.

— А я не хотел прерывать Иру,—улыбаясь, признался он.—Думаю, будет пауза—зайду. Так что невольно под­слушивал. Я—«за»?—повторил опять.—И чего только в Кировоград ездил? А ездил, кстати, без толку. Далеко, говорят, от города, и заработок не устраивает.

Он махнул рукой, словно отталкивая неприятный образ, и уже подчеркнуто серьезно, почти торжественно произнес:

— А придумали вы здорово? Это—выход? Но точку здесь я не ставлю. У того зимнего вечера был грустный эпилог. Когда мы шли веселой и шумной гурьбой из школы, я заметил, что Ира была какой-то подавленной. Это никак не гармонировало с тем, что окружало нас. Вверху большим лучащимся шаром висела луна. Облитый ее магическим светом снег лежал под ногами бугристой белой скатертью, сверкал серебристым великолепием, ворчливо поскрипывая в такт шагам. Было свежо, прохладно и празднично.

— Вы чем-то расстроены, Ира?—спросил я, когда мы чуть поотстали от шумной компании.

— А вам весело?

— Ну не весело, положим, а хорошо, радостно. Что вас огорчает?

— Вы...

— Я?

— Да, вы. Вы тоже нам не до конца верите. Я едва не задохнулся от удивления.

— Как вы к этому могли прийти?!

— Наблюдала за выражением вашего лица. Вы нас усиленно поощряли, восхищались. Слушали с умилением. Как же—деточки, оказывается, мыслят и могут говорить дельно! А мне ваше восхищение...—Ира остановилась, подняла на меня глаза. А в глазах столько горечи, укора, что все мои слова, которые я приготовил, пропали, потеряв и вес, и смысл. Ирина не смотрела, всматривалась в меня так, будто хотела достать самое дно моего «я».

— Неужели вы тоже из диспетчеров?

— Каких диспетчеров?

— Взрослости нашей,—вздохнула она.—Захотел— включил:  пусть побалуются, поуправляют собой, нами. Захотел—выключил. Удобно, правда? А взрослость—это что, образование, возраст?

— Ира...

— Не надо, Михаил Петрович, ничего говорить. Вы лучше подумайте. Вам верят. А сегодня не лучший ваш вечер. Не обижайтесь. Вы бы не спросили—я бы не ответила. Хотя рано или поздно надо было вам сказать. Ну, я пошла,—она опять вздохнула и зашагала к ожида­ющим ее ребятам.

Ну и вечер!.. После первых попыток оправдаться пе­ред Ириной и перед собой я все больше убеждался: она права. И от сознания ее правоты что-то сдавливало грудь, хотелось вырвать из себя то самое «нечто», которое удивлялось и восхищалось... В этом удивлении как раз и прочла о себе Ира: «Вот вы, оказывается, на что способны! Ай да ребята! Ай да молодцы!» Удивляются тому, чего не ждали. То же умиление было во взглядах Ангелины Иосифовны и Ольги Андреевны. И я вспомнил слова учеников о терпении. Не подсказали ли мы саму мысль о терпеливом переубеждении учителя своей реак­цией на происходящее? А вдруг так и не сможем подняться до действительной веры, когда ожидание поведения наших юных товарищей будет адекватно их реальным потенциям?! Обидно и больно стало и за себя, и за ребят. Сколько же нам надо взаимного терпения друг к другу, чтобы старшим не унизиться до снисходительности, а младшим не проявлять показной, нарочитой независимости. Как же нас давит многовековой стереотип отношений старших и младших! Мало сказать, мало подумать о необходимости веры в силы ребенка, о необходимости разговора с ним «на равных», мало, очень мало. Нужно шаг за шагом, ломая перегородки штампов, идти к высоте равенства с детьми. И только тогда начнется мучительно трудное, но крайне важное умение смотреть в глаза ребят не сверху, а прямо. Вспомнил вопрос Ольги Андреевны: «Это вы их собрали?» И еще раз увидел недоверчиво-ироническое выражение ее лица, когда ответил: «Нет!» Она наверняка ушла домой, пола­гая, что комитет и его решение моих рук дело. Недостает нам пока действительной веры в ученика.

Мы сами, будучи детьми, прошли эту школу искажен­ных, как в кривом зеркале, отношений взрослого и ребенка. Внушаем из поколения в поколение: старших надо уважать? А верно ли так упрощенно, от календаря распределять достоинства людей? Ира правильно подмети­ла: взрослость—синоним духовности, ответственности. Не годы нужно уважать, а мудрость, силу духа, независи­мо от возраста.

«Скоро тебе сорок,—вел я с собой мысленный разго­вор,—а ты все еще осваиваешь азы человеческих отноше­ний. Надо спешить. Не заметишь, как пробьет последний час твоей жизни. О чем подумаешь тогда? Вдруг увидишь глаза детей и прочтешь в них немой укор: «Ничего ты в нас не понял, потому что не хватило у тебя мужества поверить до конца».

«Предполагай в ученике достоинства до того, как они проявятся, уважай в нем личность и общайся с ним на равных»,—записал эти слова в дневник, и стало легче. Завтра в школу пойду чуть более зрячим.

Светлана Шептун и Валя Кучеренко работали в долж­ности педагогов около месяца, ровно столько, сколько потребовали обстоятельства. Хорошо работали. Но не об этом речь. Важно другое. Решение комитета комсомола стало началом реального, осознанного и действенного сотрудничества учителей и учеников в нашей школе, убедило всех в том, что развитие самоуправления, иници­ативы каждого—единственно возможный путь совершен­ствования жизни коллектива, укрепления здоровых отно­шений между педагогами и учащимися, активное средство воспитания ответственности, гражданской позиции.

Но решительные шаги к открытому диалогу с учени­ком, педагогике сотрудничества поставили перед нами проблему всестороннего развития, самосовершенствования учителя.

И вновь завьюжило в школе...

— А зачем мне ваша многогранность? Хороший учи­тель учит тому, что знает сам. Разве этого детям недостаточно?

Такие примерно фразы звучали часто в стенах школы. Неприятие высоты, нежелание или боязнь попробовать себя у иных прикрывалось теоретизированием о преслову­той «золотой» середине, признанием ее нормой жизни. Все, что выше, называлось «завихрением», «из ряда вон», «не от мира сего», объявлялось противоречащим здравому смыслу. И с этой скрытой позицией бороться было труднее всего. Но жизнь рано или поздно потребует перестройки от каждого, ибо реформа школы начинается прежде всего с преобразования психологии учителя.